Огромный дружный мир

Худрука Московского театра кукол Бориса Голдовского вырастила многонациональная среда.

Обладатель ордена «За заслуги в культуре и искусстве», худрук старейшего Московского театра кукол Борис Голдовский рассказал о традициях своей семьи и происходящем сегодня в «кукольном» мире.

«Крови вполне еврейские»

– Борис Павлович, СССР называли плавильным котлом национальностей, практически в каждом гражданине была «смесь кровей»…

– Про «крови»: они у меня вполне конкретные – не голубые, с одной стороны, вполне еврейские. С другой – я могу считать себя состоявшимся результатом советского социалистического строя, советским человеком – Homo sovieticus, потому что родился в СССР, в Москве 1948 года, в семье, которая никогда ни у кого не спрашивала и не интересовалась: «Ты чьих будешь?» Ела и пила, пекла и готовила всё, что было в магазинах, отмечала сразу все праздники – советские, православные, иудейские и исламские. Так как в нашей коммуналке на Садовой-Кудринской, дом 6, квартира 2, жили все представители этих «кровей» и конфессий. В одной из комнат нашей коммуналки жил дядя Вася – сапожник, с женой тётей Машей – дворником, в другой – концертмейстер Театра Вахтангова Яков Вайнштейн, в третьей – директор фабрики «Свобода» с женой Тамарой, в четвёртой – полярный лётчик, его по году не было дома, в пятой – большая татарская семья. Когда они на общей кухне варили конину, запах разносился по всему дому, и я до сих пор его помню… Всего нас в этой коммуналке жило 36 человек. Кухня на всех одна. Телефон – один. Я даже его номер помню: Д21916.

Туалет тоже один. Две газовые плиты. Мыться ходили в бани, кто в какие привык: кто на Красную Пресню, кто в Сандуны.

– Школа тоже была интернациональная, как и коммунальная квартира, в которой вы жили?

– Конечно. В моей красного кирпича школе № 660, что на бывшей улице Щусева, а ныне в Гранатном переулке, со мной учились друзья и татарских кровей, и русских, и армянских, и грузинских, и корейских, и китайских… Все московские «крови» в нашей школе выучились. Кстати, у меня же и белорусские «крови» – по папиной и дедовой линии. А ещё, в продолжение разговора про «крови», бабушка у меня из Полтавы. Родных языков у неё было три – русский, украинский и идиш. Лазарева Надежда Зиновьевна. Готовила изумительно! Борщи, супы, каши, пельмени, галушки, сало... Легендарная «Книга о вкусной и здоровой пище» рядом с её рецептами и кухней – убогий «Макдоналдс»! 

Бабушки не стало в 1959 году, я в 3-м классе учился. Остались её фото и фамильные бронзовые каминные часы, которые, по легенде, лет 300 с гаком назад, будучи в Полтаве, семье подарил Василий Леонтьевич Кочубей. А я до сих пор вкус её пирожков с мясом, луком и яйцами помню. Как она ухитрялась их готовить на коммунальной кухне, где на двух газовых плитах готовили девять семей, не понимаю.

– Какие национальные сказки читали вам в детстве? И вообще, что запомнилось с той поры?

– Что касается сказок, то это в основном многочисленные толстые тома сказок – русские, таджикские, украинские, узбекские, белорусские сказки, волшебные сказки Перро и братьев Гримм…

Помню, мне подарили на день рождения Петрушку, перчаточную куклу в красной рубахе, в колпаке, с сапожками. Лет с 5 до 9 играл с ней домашние спектакли. Ширму делал из старого полукруглого дубового кресла. Это кресло и сейчас у меня дома стоит. Может, с тех пор я куклами и увлёкся – и до сих пор с ними.

Древнее и живое

– Много лет вы руководите старейшим Московским театром кукол. Какие изменения претерпевает кукольный жанр в целом?

– Театр кукол – древнее и живое искусство. В течение тысячелетий оно видоизменялось вместе с людьми, вбирало в себя достижения смежных искусств. Если сегодня кто-то представляет себе театр кукол как петрушкину ширму, на которой пляшут несколько перчаточных кукол, то глубоко ошибается. 

Театр кукол вышел на большую сцену, у него самая широкая ауди­тория: от 3+ до 100+. Да, на его сценах спектакли по произведениям Маршака, Чуковского – но и Шекспира, Лопе де Вега, Сервантеса, Гёте… В театре кукол сегодня работают поистине синтетические актёры: в спектаклях используются средства драматического театра, пантомимы, цирка, балета, оперы. Спектакль театра кукол сейчас сложнее, думаю, создать, чем драматический спектакль, потому что для него нужно создать не только сложную сцено­графию, реквизит и кукол, но и костюмы для актёров. Этот театр требует больших, не менее, чем в обычном театре, сцен. 

Собственно, это такой же театр, только с ещё большими выразительными возможностями. Это визуальный, пластический театр оживших метафор, театр режиссёров, актёров, поэтов и художников.

– Как у вас складываются сейчас отношения с коллегами из других стран?

– Международный мир кукольников чем-то очень похож на мой московский мир. В том смысле, что здесь никто не спрашивает: «Чьих будешь?» – а спрашивают: «Что умеешь?»

Это огромный дружный мир людей, умеющих оживлять неживое, а главное – сумевших оживить неживое в себе и в других. Это сотни великолепных театров кукол и десятки тысяч счастливых артистичных людей, настоящих художников и творцов разных национальностей и «кровей» – в России и в других странах, которые с помощью кукол создают чудеса и новые миры.

Недавно я был в Сербии, где проходил известный в мире Международный фестиваль театров кукол для детей – уже ­32-й. Меня пригласили туда как почётного гостя для вручения международной премии имени сербского деятеля культуры Отона Томанича. Горжусь, что премией имени Отона Томанича я награждён пока первым и единственным.

Собрались делегации, артисты и театры из Швейцарии, Мексики, Боснии и Герцеговины, Испании, Болгарии, Словакии, Словении, Польши, Колумбии, Китая и других стран. 

Встретились тепло, весело и с радостью. Интересовались, как живут театры кукол России, хотят приехать в гости и на гастроли, но сожалеют, что пока для кого-то это сложно. Короче – все всё понимают. Россию любят и с огромным уважением относятся к её искусству и культуре.

«Волшебный мир кукол» всегда смеялся над любыми санкциями, объединял людей и несколько последних сотен лет находится выше политических страстей.

– Ваша Москва – какая она?

– Любимый мой город. Я родился на Арбате, в роддоме имени Грауэрмана. После жизни на Садовой-Кудринской, в доме напротив Планетария, в начале 1960-х отец получил двухкомнатную квартиру в Новых Черёмушках, на пятом этаже пятиэтажного хрущёвского дома. (Отец – известный авиаинженер-конструктор Павел Борухович Голдовский. – Ред.) После двадцатиметровой комнаты на нас пятерых в коммуналке казалось, что это дворец!

После службы на флоте (я служил в Кронштадте на крейсере «Киров») жил в Ясеневе, потом в доме на Каширском шоссе. А где-то более 20 лет назад пришла пора мне самому найти себе место, свой дом. Помню, как-то ехал с дачи, вышел из автобуса на перекрёстке Кутузовского проспекта и Аминь­евского шоссе – и вдруг вижу вдалеке перелесок и из него торчит здание дома. Думаю: «Вот бы там поселиться». А через год как-то сложилось, что мне предложили посмотреть квартиру на улице Вересаева. Я туда приехал и ахнул: тот самый дом! С тех пор там и живу.